Дмитрий Аверкин

Как-то в Томске, в час вечерний, было в ТЮЗ-е представленье Стиля и фантасмагорий, мрака, юмора — всего, Чему рад не детский возраст, что ответам без вопросов Предпочтёт остаться с носом, если водит за него Человек — большой художник, вот как Эдгар Аллан По. «Ворон». Белый?! Что ж с того? Не в один присест Володя Бутаков нахороводил Из начального эскиза стройных мыслей «итого». Взяв и вчетверне размножив — да, так тоже было можно! — Образ легендарный сложный, вместо просто одного. А зашёл с козырной карты — лично. Поняли его: Свой. Из теста же того. В помощь снять с идеи пенку прибыл Саша Прохоренко — Целых восемьдесят восемь клавиш свита у него! — С толком, с чувством, с расстановкой создал фон как упаковку Режиссёрской установки на звучание его Полноправным персонажем — гласом действа самого, Соль вкрапляя от и до. Без раскачки — но без сраму! — дело в руки взял Абрамов. Наш Иван открыл объёмный лик Ума-таланта По, Колоссального, крутого, тонкого, подчас смешного, Обхождения живого; он недоброе добро Поглощая, воплощался, вдруг хватаясь за перо… Был той личности ядро. Гордым профилем сверкая, нервы зрителя качая, Ольга Райх сама в тот вечер — Честь-трудолюбивость По. И талант порой склоняя пред собой, звездой сияя, За героя выступая даже в случае чего — Взгляда лёд, улыбки пламень! — ангел чисто плоти во, Вечный движ храня его. О, Авдюшина, о, Дарья! Вновь нова и вновь в ударе: Гибко, умно, превосходно. Совесть-фантазийность По: Изворотлива, прекрасна, то чиста, а то опасна, Ей 2D/3D подвластны, может, более того — Многомерна!.. И такую лишь творцу желать всего — Быть Вселенною его. Благодушен и настырен, вот он, По — Руслан Костырин! Зыбкий, ломаный, мятежный, по-над пропастью всего, То в бутылку словно с вышки, то без дна и без покрышки, Без одежд надежды лишних — словно больше ничего, Остаётся только Слово, как оружие — ого!.. Он — раскрытие его. Так четыре ипостаси заплетались в катавасьях То загадок, то — как «здрасьте», и По вдоль и накрест По: Чёрный кот здесь рукавицей, тексты здесь порхают птицей, Глаз сверкнёт, замрут вдруг лица, гаснет свет на ноте «до»… И сидит, сидит спиною в кресле час уж кто-то — кто? Выстрелит? Ружьём? А то Ведь вокруг тем резка резких, что ценил сам Достоевский (Не одну для Родиона взял, известно, своего). Потому и с облегченьем все восприняли явленье Персонажа — и вступленье у антракта самого. Игорь Савиных, ужели? Но пока лишь и всего. Ждите, будет, для чего. А тем временем к народу вышел снова сам Володя: «Будет письмотерапия — кто желает, для того — Белых, жёлтых, красных писем: всем ли видных напредь мыслей, Иль с собой ты чтобы вынес, или сжечь чтоб здесь его…». Риск сыграл — не постеснялся люд строк сердца своего, Словно ставя: кто кого? Сочинял вечерний зритель, и не чуял злобы критик: Каждый в зале был в тот вечер доктор слова своего, Умолчав ли стыд понятный, иль оставив след печатный — Кто для общих взоров явный, кто себя для одного — Он себе диагноз ставил, не впрягая никого, Сам — и больше ничего. Дум тяжёлых свален крест ли? Ведь опять восстал из кресла Он: вмиг рифмы в мгле искрасна понесли сквозь Стих его. Явью ли, а то ли вздором — всем привиделся вдруг Ворон, Строф тех легендарных морок брал хребта до самого… Закружил. Взлетал. И падал. Дал и взял. Всё. Ничего. Мастер! Верю. От всего!.. И, казалось бы, что дальше? Удержаться? Как? Без фальши Что поддержит жар и холод? Что забыли? Для чего? Заметался по уидже треугольник… Ближе! Ближе!.. Ух, письмо! Вот так увидишь — нет страшнее ничего, Ибо в душу постучится дух без тела своего: Дух — и больше никого… Так страшись же, о, счастливец: здесь Линор! Исход Ревнивец: Замогильна, нереальна… Маски нет. Дик отчего Взор, Герой? Зришь отраженье? Так желать — не преступленье! Рук яви прикосновенье. Краток миг — и ничего… Только и осталось власти — вспоминать глубин его Пламя, глаза одного… И опять уронишь чресла в глубину качалки-кресла: То ли спал, а то ли бредил — не поймёшь ты ничего. Может, снова вспомнишь «Ворон», коль покой твой разворован, Может, сам дашь рифм новых, если есть внутри чего. Или вдруг зацепишь вот что: может, я здесь для того Чтоб — побольше? И всего? Ворон! Вот же ты! Не чёрен! Бел, скажи же, Рома Колбин? Не зловещ ты, бел! Как голубь! Вестник мира иногда! Коли так, к чему унынье? И желаю, чтобы ныне Я не в гроб сошёл, а вынул дух из праха навсегда! Спой же, можешь? Вдохновенно. Как не пел ты никогда! О Карузо? Да, о, да! Так и вышло: нам услышать довелось о темах высших, О любви, как в письмах пишут — может, в тех, что навсегда Фоном в пепел обращались из бумаги красной… Слабость Ощутив в коленях малость, я подумал: ведь тогда Нам и «Ворон» не письмо ли от Него через года? Нам. И всем. И навсегда!.. А снаружи бодрый ветер всё трепал белёсый пепел Не на публику играя, лишь себя для одного. И в какой-то миг вдруг вскоре, словно сам с собою в споре, Изловчившись, злясь, в задоре, вихрем, смерчем — каково! — Он вознёс тот пепел выше и театра самого!.. Выше — больше ничего…

14 Марта 2026

Оставлено через Сайт